Бродяга
Шрифт:
– - Значит, читаешь какую-нибудь ерунду. Цэйрушники для дурачков печатают, а ты веришь.
– - Так "Огонек" же!
– - А я говорю: пропаганда!..
– - ..Нет, серьезно! Чего смеешься? Я их так и делю: ленинградки-аристократочки, ростовские девочки и, значит, амурские красавицы. Так сказать, три совершенно различных генотипа.
– - Гено -- что?
– - Да ерунда это все! Вы лучше на усы глядите. Я вам точно говорю, если попадется какая усатая, наперед знайте -- если не задушит, так замучит до посинения! Нимфоманки -- они все усатые...
– - А Горыныч наш, представлете, обе своих ибээмки списать умудрился. Дескать, устарели морально, износились и поломались. Людка рассказывала, обе машины у него теперь дома пылятся. Главное, он работать-то на них не умеет, а упер, старый хрен!
– - Это что, он стенку главбуховскую хотел списать. Губешки, что твои ворота, раскатал! Внаглую пришел к заму с бумажками под списание. Зама чуть кондратий не хватил от такого нахальства.
– - В самом деле охамел. Я такие вещи -- как делаю? Спокойно беру на вахте ключ от черного хода, нагружаю чего надо в сумки и выношу. А он, гад, списывать вздумал!
– - Точно! Воруй, но честно!
– - Вот и я толкую!..
Евгений Захарович ущипнул себя за ухо, яростно растер лоб. Скука -- слово на букву "С", огромное и тошное. Закусив папиросу на блатной манер, попеременно щуря то правый, то левый глаз, Евгений Захарович сунулся в отдел смежников. Совсем как на стендах, справа и слева высилась настраиваемая аппаратура -моргающие глазки светодиодов, кнопки "микриков", рычажки, тумблеры, торчащие наружу платы удлинителей. Гудели мощные трансформаторы, и с пробниками в руках, точно художники с карандашами, вдоль стенда прохаживались хмурые настройщики.
– - Здесь тест не проходит, а тут вместо синусоиды -- пила какая-то.
– - Фильтры надо смотреть!
– - Смотрели уже! Пять раз.
– - В шестой посмотрите!..
Стоящие рядом с мастером лаборанты улучили подходящий момент и одновременно зевнули -- торопливо и все ж таки с несомненной сладостью, выжав из глаз мелкие, как семечки, слезы. Хмыкнув, Евгений Захарович затянулся беломориной покрепче и, зайдя за стенд пустил дымную струю в щель между лохматыми от проводов субблоками.
– - Степан Степаныч, смотрите!..
– - Что за черт! Быстро отключай питание!
С той стороны стенда произошло тревожное шевеление. Лаборанты враз прекратили зевать, стремглав бросились к тумблерам. Евгений Захарович на цыпочках ретировался обратно в коридор. Диверсия прошла незаметно. В подобных фокусах и розыгрышах они все тут поднаторели. Ассы, мастера и профи. Каждый второй мог бы стать сэнсеем по хохмам. А иначе было нельзя! Не пошалишь -- не выживешь. Тоска сгложет до мяса, до костей...
Швырнув папиросу в набитую с бугром урну и протерев глаза, Евгений Захарович проследовал в родную лабораторию. В гости. Кабинет начальника ему выделили только на время работы с проспектом, но работа затягивалась, и, заглядывая в лабораторию, он все чаще начинал ощущать себя человеком залетным, оказавшимся здесь случайно.
Играло радио, в отгороженном тумбочками углу -- маленьком женском государстве, дамы пили чай с пряниками и кексом. На мужской территории, на столах, обугленными окурками дымили брошенные паяльники, угрюмо стояли полуразобранные приемники и телевизоры. Телевизоры были какие-то до мелочей одинаковые, кряжистые, больше похожие на серванты и шкафы. В скучном одиночестве очкарик щелкал рукоятками осциллографа, сосредоточенно тычась в расцвеченную проводами схему. Хрупкая спина его нервно подрагивала, лицо выразительно морщилось. Евгений Захарович поймал
себя на мысли, что стоять и смотреть на работающего человека удивительно приятно. Еще бы прилечь, да подпереть голову ладошкой...
По институту разнеслись далекие удары. Кто-то опять ремонтировал мебель. Сколько помнил себя Евгений Захарович, в институте постоянно чинили мебель. Гвоздями, шурупами, казеином, эпоксидной смолой и обыкновенной проволокой. Свинченные и склеенные столы и стулья держались неделю или две, а затем начинали постепенно чахнуть. Раскачиваясь на ревматических ногах, они теряли с грохотом одну за другой составные части и в конце концов бессовестно разваливались, оставляя хозяев с носом. Такая уж это была мебель, и сбей ее хоть стальными уголками, Евгений Захар
ович не сомневался, -- все повторилось бы в точности и в том же порядке.
Посмеивась, в лабораторию грузно вошел Васильич, любитель чешского и жигулевского пива, отец троих детей, заядлый горе-рыболов. Продолжая начатый в коридоре разговор, он почему-то обратился к ним.
– - Так что не надо, ребятки! Фортран, Ассемблер -- все это чепуха! Десять-пятнадцать лет, и всем вашим языкам придет форменная хана. Как и этой опилочной мебели. Ты, Женек, как считаешь?
Евгений Захарович пожал плечами. Ему было все равно. Очкарик же, оторвавшись от загаженных канифолью плат, глубокомысленно потер лоб.
– - Ну, положим, мебель испустит дух раньше.
– - Согласен, -- Васильич с готовностью хохотнул.
– - О чем говорим? Чему хохочем?
– - в лабораторию гуртом возвращались курильщики. Дверь со скрипом заходила туда-сюда, пропуская степенных и кряжистых лаборантов. Евгению Захаровичу показалось, что она устало зевает.
– - Спорим, кто проживет дольше -- машинные языки или мебель.
– - Кто пива не пьет, долго не живет, -- многозначительно произнес некто.
– - Вот и я говорю: пивка бы!
– - шаркающим шагом, последним обеспокоив дверь, в лабораторию вошел длинный, как жердь, Паша.
– - Кто за пивко, па-пра-ашу поднять и опустить!
– - Пивко -- это неплохо, -- подтвердил Васильич.
– - Вот и проголосовали!
– - Паша крутанулся на месте и, отыскав зорким глазом укрывшегося за телевизорами студента-практиканта, по-сержантски гаркнул: -- Слышал Лешик?.. А если слышал, сумку в зубы -- и в центр!
– - Ящичек!
– - заорали из коридора.
– - Ага, может, два?
– - Не рассуждать, курсант!
Лешик красноречиво похлопал себя по карманам.