Чтение онлайн

"Это просто ужасно, - думала она, - что мне делать?"

Всегда нелегко видеть, как плачет твое дитя, но если это дитя уже давно презирает слезы как нечто неженственное и противное ее представлению о чести и нормах поведения, тогда это тяжело вдвойне.

Тайми приподнялась на локте, старательно отворачивая лицо.

– Я не знаю, что со мной, - сказала она срывающимся голосом.
– Это... это чисто физическое.

– Разумеется, дорогая, разумеется... Я понимаю, - ответила Сесилия вполголоса.

– Мамочка...
– сказала вдруг Тайми, - он лежал такой крохотный...

– Успокойся, успокойся, родная.

Тайми резко повернулась к матери; ее потемневшие, заплаканные глаза, все ее мокрое пылающее лицо выражали яростное негодование.

– Ну почему, почему надо было, чтоб он умер? Это так... это так жестоко...

Сесилия обняла дочь.

– Мне так горько, дорогая, что тебе пришлось это увидеть, - шепнула она.

– А дедушка был такой...

Бурное рыдание не дало ей договорить.

– Ну, конечно, конечно, успокойся, - сказала Сесилия.

Стиснув на коленях руки, Тайми пробормотала:

– Он назвал его "маленьким братом".

По щеке Сесилии скатилась слеза и упала на руку дочери. Почувствовав, что слеза эта не ее, Тайми сразу выпрямилась.

– Малодушие и нелепость, - сказала она.
– Больше я себе этого не позволю. Прошу тебя, мама, уйди! Я только и тебя заставляю волноваться. Лучше пойди к дедушке.

Поняв, что Тайми плакать больше не будет, - а ее больше всего растревожил именно вид этих слез, - Сесилия неуверенно погладила ее и вышла. Уже за дверью она подумала: "Как все получилось неудачно... и трогательно... Да еще папа там, в гостиной..."

И она поспешила вниз.

Мистер Стоун сидел на том же месте и так же неподвижно. Ее поразило, какой он бледный, слабый. В приглушенном свете гостиной он в своем костюме из серого твида казался призраком - весь с головы до ног серебристо-серый. Она почувствовала укол совести. Про очень старых людей написано, что к концу своего долгого пути они будут все удаляться от страны понимания их молодыми, пока естественные привязанности не закроет наползающий туман - такой же, какой стелется по болотам, когда садится солнце. Сесилии стало больно и стыдно за все те случаи, когда она думала: "Если бы только отец не был таким..."; за все те случаи, когда она не приглашала его в гости, потому что он стал такой; за все те случаи, когда они со Стивном встречали молчанием его слова; за все ее улыбочки... Ее тянуло подойти и поцеловать отца в лоб, чтобы он почувствовал, как ей больно. Но она не посмела: он был так погружен в свое. Нет, это получится некстати.

Подойдя к камину и с шумом поставив стройную ногу на решетку, чтобы привлечь внимание отца, Сесилия повернула к нему встревоженное лицо и сказала:

– Папа!

Мистер Стоун поднял глаза, увидел перед собой старшую дочь и ответил:

– Да, дорогая?

– Ты уверен, что вполне здоров?

Тайми говорит, что ты очень разволновался из-за бедного ребенка.

Мистер Стоун ощупал себя.

– У меня ничего не болит, - сказал он.

– Тогда ты можешь остаться к обеду, дорогой, не правда ли?

Мистер Стоун наморщил лоб, будто старался вспомнить что-то.

– Я сегодня не пил чай, - сказал он. И добавил, обеспокоенно взглянув на дочь: - Девушка сегодня не пришла. Мне недостает ее. Где она?

Боль в сердце Сесилии стала острее.

– Ее нет вот уже два дня, - продолжал мистер Стоун.
– И она выехала из своей комнаты в том доме, на той улице.

Сесилия, решительно не зная, как ей быть, ответила:

– Тебе правда так сильно недостает ее, папа?

– Да, - ответил мистер Стоун.
– Она похожа...
– Глаза его блуждали по комнате, будто отыскивая что-то, что помогло бы ему выразить свою мысль. Вот они остановились на дальней стене. Проследив за его взглядом, Сесилия увидела, что там скользит и танцует солнечное пятнышко: оно преодолело преграды из домов и деревьев, проникло через какую-то щелочку и ворвалось в комнату.
– Она похожа на это, - сказал мистер Стоун, указывая пальцем: на кусочек солнечного света.
– Вот его уже нет!

Он опустил палец и глубоко вздохнул. "Как все это мучительно! подумала Сесилия.
– Никак не ожидала, что для него это окажется таким болезненным. Но что я могу поделать?" Она поспешно спросила:

– А что если ты будешь диктовать Тайми? Она охотно согласится, я уверена.

– Она моя внучка, - ответил мистер Стоун просто.
– Это совсем другое.

Не найдя, что ответить, Сесилия предложила:

– Не хочешь ли помыть руки, дорогой?

– Да.

– Тогда пройди в туалетную Стивна, там есть горячая вода. Или, может быть, ты предпочитаешь умыться в ванной?

– В ванной, - ответил мистер Стоун.
– Там я буду чувствовать себя свободнее.

Он ушел, и Сесилия подумала: "Боже мой, как только я выдержу сегодняшний вечер! Бедный папа, - какой у него односторонний ум!"

При звуках гонга все собрались за обеденным столом: спустилась сверху Тайми с покрасневшими глазами и щеками, пришел Стивн, тая в глазах вопрос, пришел, умывшись в ванной, мистер Стоун; всех их заслонял друг от друга, хотя и недостаточно, букет белой сирени. Окинув их взглядом, Сесилия испытывала чувство человека, который видит, что усыпанной росинками паутине - самому непрочному, что только есть в мире, - угрожает язык коровы.

Уже были съедены и суп и рыба, а за столом все еще никто не произнес ни слова. Молчание нарушил Стивн. Отхлебнув глоток сухого хереса, он сказал:

– Как подвигается ваша книга, сэр?

Вопрос этот почти испугал Сесилию. Он был поставлен слишком бесцеремонно. Пусть отец действительно сверх всякой меры увлечен своей книгой, но ведь для него она дороже всего на свете. К своему облегчению она увидела, что отец ест шпинат и ничего не слышит.

– Я полагаю, она уже близится к завершению?
– продолжал Стивн.

Сесилия поспешно сказала:

– Эта белая сирень прелестна, правда, папа?

Мистер Стоун поднял глаза.

– Она не белая, она розовая. Это нетрудно проверить.

Он замолчал, устремив взгляд на сирень.

"Ах, если бы только удержать его на такой теме, он всегда так интересно рассказывал о природе", - думала Сесилия.

– Все цветы - один-единый цветок, - сказал мистер Стоун.

Голос его теперь звучал по-иному.

"О боже, опять..."

– У них у всех одна душа. В те дни люди разделяли и подразделяли их, забыв, что единый бледный дух лежит в основе этих внешне как будто различных форм.