Чтение онлайн

Но Генрих бровью не повел. Он четко держал цель. На Люсю не смотрел. И поскольку то было единственное направление, которого избегали его непривычно возбужденные глаза, Стас и Витя, восполняя этот пробел, вместо него посматривали на Люсю после самых удачных его реплик. Но Люся, казалось, больше не слушала их спор. Она наблюдала за торжеством по поводу рождения в далеком Ереване мальчика, которого нарекли Георгием. Как раз сейчас гостей обходили с подносом и они выкладывали на него эффектными, как бы пританцовывающими жестами купюры.

— Справься у Радищева по поводу русской традиции, — говорил Генрих. — Перечитай Бунина. «Деревню» его, например. Пьянство на обочине катастрофы — вот в чем она, русская традиция. В отсутствии традиций. Разве катастрофа может быть традицией?

— Ну, уж нет, — запротестовал Стас, почему-то обращаясь непосредственно к Люсе. — А матриархат? А община? А граф Лев Николаевич?!

— Миф это, про общину, и граф Лев Николаевич — тот еще сказочник. — Генрих распалился и водку-тоник, забывшись, отхлебнул шумно, как чай. — Ведь это нас научили так думать. А на самом-то деле Петр одно только указы издавал, чтобы русские купцы в артели сбивались, дабы иноземцам, — махнул он в сторону гулянки, — противостоять сподручней было. Без толку! Так где эта ваша община? А кстати и про матриархат. Хороша традиция, да? Зато наша. Вон вчерашние пивные мальчики в казаков вырядились, кресты на грудь повесили. Люююбо! Люююбо! Традиция!

В зале раскручивался праздник: счастливый отец произнес благодарственный тост и под подбадривающие крики осушал хрустальный рог, который по мере того, как поднимался острием к потолку, терял дрожавший в нем сочный рубиновый цвет.

— Не передергивай! — снова вмешался Стас. Казалось, он решил взять на себя роль рефери. — Ты бы, Генрих, еще российских индейцев вспомнил. Я вот недавно передачу смотрел, так они, верите, среди березок вигвамы ставят, перья на голову и?

— Да погоди ты со своими индейцами! — оборвал его Генрих.

Митя обреченно вздохнул: еще один раунд.

— Сам подумай, — сказал он. — Ведь это ты судишь. Отсюда, извне, спустя столетия судишь. Матриархат этот твой лубочный, карикатурный — другого ты уже не нарисуешь. Я вот что говорил: только извне традиция хороша или плоха. Только извне и можно вообще ее судить. Тому, кто внутри, она просто дана. Ему не нужно сверяться, хороша она или плоха. Ты же не рассуждаешь, хорошо ли ребенку в утробе, не тесно ли ему там, не темно ли. Плохо без традиции. Потому что пусто.

Генрих уставился на Митю, будто тот сказал откровенную глупость.

— Почему же пусто? Что такого ценного, например, потеряли мы, русские? Что? За что нужно было бы держаться зубами? Я тебе скажу! — Он откинулся назад, как перед заключительным аккордом. — Мы не потеряли, мы — освободились. Вот только теперь от всего окончательно освободились — наконец-то чистый лист перед нами. Пиши, дерзай. Если ты свободен от дурацких догм, от запретов идиотских, от приказов — это пустота?

— Минутку! — выбросил руку Стас. — Ты вообще-то говоришь о русских с полей Льва Николаевича или о советских из докладов Леонида Ильича?

— А? — Генрих с досадой дернулся в его сторону. — «А-ля, а-ля», — передразнил он. — Какая разница?! Что те замордованные, что эти. Там барин, тут партия. Вот ты свободен, — продолжил он, обращаясь к Мите, — иди куда хочешь! Что же тебя напрягает, какая такая пустота?

Стас и Витя глянули на Люсю. Положив ноги на соседний стул, она потягивала из своего стакана и смотрела в сторону, на танцующих родственников Арсена, ладони которых кружились над головами, будто брошенные по ветру листы бумаги.

— Но куда? Идти куда? Вот ты — куда хочешь? Если нет внутри никакого направления? Понимаешь, как перелетные птицы находят нужное место за тысячи километров. В любую погоду. В них чувство направления. Вот и традиция — то же самое. Нет никаких знаков, бездна вокруг и туман — а человек чувствует, куда ему нужно. А мы все наугад — как врач районной поликлиники: «А что, если так попробовать?» В нас не осталось этого чувства направления. Поэтому нас и гонят, как стадо с пастбища на пастбище.

— А было оно когда-нибудь? Чувство направления?

Митя покачал головой.

— Может быть? может быть, и не было. Я не знаю. Не могу понять. Только знаю, что наугад получается дерьмово: то СССР, то СНГ!

— Подожди! Да помню я все! Бумажные цветы на демонстрации, всеобщий одобрямс — это ведь традиция, так? Это, по-твоему, лучше, чем то, что мы имеем сейчас?

— Как же ты не поймешь! Ведь ты говоришь о советской традиции. О советской! Ее же запихивали в нас насильно, она и не прижилась-то в нас толком.

— Fuck! А я другой, кроме советской, и не знаю. Я же тебе пытаюсь вдолбить. Не знаю! Ты сам-то знаешь? В чем она, русская традиция, скажи? Только в двух словах, без болтовни, знаешь, без болтовни?

— Трудно, — Митя заметно занервничал, как бывает, когда человек теряет темп в погоне за словом, и нужное слово раз за разом ускользает, и приходится хватать вместо него другое, похуже и послабее, и впихивать в безнадежно испорченную реплику, морщась от собственного косноязычия. — У каждого она своя, Генрих, русская традиция. У бича на вокзале спросишь, так и у него есть своя. В двух словах, пожалуй, изложит. А вот у нас с тобой ее нет. Совсем нет никакой. То, что, возможно, подошло бы нам с тобой, пресеклось?

Генрих хлопнул себя по ляжкам.

— Так мне и не нужно, амиго, никакой традиции. В том числе и русской, которая у каждого своя, которая пресеклась, которой никогда не было, — не нужно. Я, слава богу, — гражданин мира, и мне ничего, что меня хоть как-то ограничит, не нужно.

Генрих спокойно, выдержав паузу, положил ногу на ногу, поправил штанину, защипнув и оттянув ее аккуратно за стрелку. Впервые за вечер он посмотрел на Люсю, скользнул задумчивым взглядом по ее коленям, но тут же с еще большим воодушевлением набросился на Митю.