Чтение онлайн

Ни Ахмы, ни Фрумо видно не было. Секира как была повалена, в плахе застрявшая, так и лежала. Ее и не трогали.

Дедушка Рагнарис в дом вошел, велев остальным на двор не заходить. Сказал, зло здесь было сотворено великое. Тут Гизульф деду на глаза попался; дед приказал ему Тарасмунда быстро найти.

Дед из дома вышел и сказал, что в доме все в порядке. Но ни Ахмы, ни Фрумо и в доме нет. И назад через двор пошел.

Тут слева от дома лопухи зашевелились. Стон послышался, жалобный такой. Дед повернулся в ту сторону и обмер. Из лопухов выполз Ахма-дурачок. Потянул за собой след темный. В руке меч держал. Агигульф-сосед человек запасливый, из походов много оружия принес.

Меч этот памятный был, Агигульф-сосед еще в молодости его у одного могучего воина взял и нам многократно показывал, мечом гордясь. Но с собой этот меч не возил. Этот меч в доме висел. Ахма его и взял.

Ахма был так густо кровью забрызган, что не сразу поняли мы, почему он ползет. Ахма же полз по двору и, меча из рук не выпуская, кур и гусей собирал.

Мы все стояли, оцепенев. Дед было к Ахме направился.

Ахма на него зарычал, привстал и, оскалясь, мечом угрожающе тыкать вперед начал. Остановился дед. Впервые в жизни мы видели, как дедушка Рагнарис растерялся и не знает, что делать.

Тут, расталкивая всех, во двор Тарасмунд вошел. Дедушка обрадовался, видать, что есть, на ком зло сорвать, и кричать на отца нашего начал: оставил, дескать, недоумка, когда в капище предлагали отвести в голодный-то год, теперь сам с ним разговаривай! И с соседом Агигульфом тоже сам объясняйся. Всю птицу у него погубил, окаянный дурак, пса извел.

На роду, что ли, дедушке Рагнарису написано, что сыны его в рабство за долги пойдут один за другим? Только пусть зарубит себе на носу Тарасмунд: Агигульфа, сына младшего, он, дедушка Рагнарис, за это гнусное дело не отдаст.

Пускай-пускай Тарасмунд за своего сынка полоумного отвечает, коли сдуру пожалел на свою голову. Стыдоба-то какая! Ведь поручились перед Агигульфом-соседом, что приглядим за домом его!..

Рядом с нами, между мной и Гизульфом, к плетню Валамир притиснулся. Валамир учащенно дышал, и пахло от него резко, как от зверя. Меч при Валамире был. Крикнул Валамир деду, что берется он супостата одолеть, кем бы ни был.

Тарасмунд Валамиру крикнул, чтобы тот замолчал. И к Ахме направился.

Валамир ничуть не обиделся. Пробормотал только:

— Агигульф теперь родич ваш, с ним и договориться можно.

Ахма с мечом опасен был. Для безопасности Ахму убить нужно было бы, но кто же станет убивать человека, родича своего, у него же в доме? Беззаконно это, пусть даже и дурачок Ахма. Да и блаженного убить — мало у кого рука поднимется.

Мы уже разглядели, что Ахма сильно ранен был. На меч от неловкости упал, что ли?

Когда Тарасмунд подошел к Ахме, я затаил дыхание. Неужели и отца родного мечом пырнет?

Тарасмунд наклонился к Ахме, будто тот и не вооружен был, и спросил о чем-то. Ахма приподнялся, стал что-то объяснять ему. Тихо говорили, мы не слышали, о чем. Дедушка Рагнарис закричал недовольно, чтобы Тарасмунд объяснил, в чем дело.

Отец наш Тарасмунд выпрямился и сказал, что Ахма хотел пир устроить. Для того и птицу забил, чтобы всех угостить.

Тут Ахма завопил, перебивая отца, и соплями шмыгая, объяснять стал: мол, гости едут, гости к нам едут. Издалека едут, голодные едут.

От этих слов мне зябко стало.

Решили Фрумо искать. Боялись, не случилось ли с ней беды. В селе ее не видели. Теодагаст на кобылу свою сел, по округе поехал. Он Фрумо и нашел. Она на берегу была, выше села по течению, там, где глину мы берем. Шла Фрумо по берегу, сама с собой разговаривала. Теодагасту же объяснила, что Ахма послал ее смотреть, не едут ли гости на пир.

Все жалели Агигульфа-соседа.

Думали еще, не оттуда ли, куда Фрумо ходила, ждать беды. Но потом решили, что оттуда беда прийти не может, потому что еще выше по течению берега больно топкие с обеих сторон. Любая беда завязнет, особенно если конная.

Ахма-дурачок поранился серьезно, поэтому его решено было к нам в дом забрать, чтобы было, кому за ним приглядывать. И Фрумо тоже одну оставлять нельзя было. Поэтому ее тоже к нам в дом забрали. Дедушка Рагнарис велел Ильдихо за Фрумо присматривать. Ильдихо сердилась и шипела, но дедушку ослушаться не смела.

Ахму же в доме положили, и наша мать Гизела за ним ходила.

И Рагнарис, и Тарасмунд, оба воины бывалые, в один голос говорили: плохая рана.

На другой день после курьего побоища наши посланники из бурга вернулись. Мы уж недоумевать начали, что не едут. А они, как выяснилось, Теодобада ждали — был вождь в отлучке.

Дядя Агигульф на двор въехал, когда у нас на стол собирали. Как раз к трапезе подгадал. Пока коня расседлывал, пока за дом отводил, туда, где луг начинается, — Агигульф-сосед к нам вошел. Не вошел, а ворвался.

Страшен был Агигульф-сосед. Если сравнить, то на том тинге, где дело о бесчестии его дочери Фрумо разбирали, был куда как кроток по сравнению с сегодняшним.

А мы уже за столом сидели, дядю Агигульфа ждали. И не дали мы соседу благочинность трапезы порушить. Дедушка Рагнарис не дал.

Агигульф-сосед, весь красный, только рот раскрыл, а дедушка уже велит Ильдихо — чтобы ложку гостю подала. И на место слева от себя показал.

Когда весело деду, он меня или Гизульфа сажает на это место, кто милее ему в тот день. Уже давно хмур, как туча, дед, и место слева от него пустует. А справа, как положено, отец наш Тарасмунд сидит.

Плюхнулся Агигульф-сосед на скамью, ложку принял. Но не ест, к горшку не тянется, очередь свою пропускает. Правда, дышать спокойнее стал, как увидел, что дочь его ненаглядная, кривая и беременная, Фрумо придурковатая, за обе щеки наворачивает, так что за ушами трещит. Так лопала дурочка, что и отца, кажется, не замечала.

Тут и дядя Агигульф вошел. Поначалу, видать, мало что понял. По правде сказать, ничего он не понял. Головой только вертеть стал от недоумения. То на занавеску глянет, за которой Ахма лежит, постанывая, то на Фрумо. То на дедушку.