Чтение онлайн

— Может быть, — сказала она, глядя серьёзно и цепко. — А может, и нет. Коллекция у вас.

Смолину надоело играть в дипломатию.

— Ну а если бы даже? — спросил он без улыбки. — Нет, я ничего не утверждаю, я просто абстрактно теоретизирую: возможно, не исключено, вероятно… И что в этом случае? Что следует делать на данном историческом этапе?

— Поделиться, — сказала Даша твёрдо. — Я девочка неглупая и жизнь чуточку знаю, всё вы не отдадите просто так. Но хотя бы половину.

— А на меньшее, значит, не согласна?

— Никоим образом. Половину.

— А мотивы и основания?

— Это мой дедушка. Родной.

— Тысячу извинений, прелестная моя, но это никакой не мотив и никакое не основание, — сказал Смолин. — Ну, ваш, ну, родной, роднее не бывает… И что? Родственные связи, знаете ли, ещё не означают автоматически права наследования.

— Означают.

— Ну, предположим… В некоторых, чётко прописанных законом случаях. В некоторых. Собственно говоря, Даша, вы и заикаться не можете о том, что вам что-то принадлежит из дедушкиного имущества, если нет прямого завещания, пока живы ваши родители. Вот они, согласен, могли бы кое на что претендовать… они, но не вы. Они что, вас уполномочили со мной вести этот разговор?

— Нет, конечно.

— Вот видите. У меня есть дурацкая привычка, Даша. Стараюсь соблюдать законы скрупулёзнейше. От и до. Если нет чётко оговоренных условий завещания, та же квартира автоматически переходит вашим родителям. Но мы-то не о квартире, верно? Мы о неких коллекциях… которых, собственно говоря, никто никогда не видел. Или вы видели?

Она промолчала. Неотрывно смотрела на Смолина уже без тени кокетства. Потом сказала:

— И всё равно, если по справедливости, нужно поделиться…

— А если всё мне оставлено? — спросил Смолин тихо. — Вот, предположим, именно так дело и обстоит. Поверьте моему честному слову. Любой может оставить нажитое кому угодно: чёрту в ступе, Джорджу Бушу, программе «Комеди клаб», Обществу защиты животных… а также любому индивидууму независимо от гражданства. И что?

— Вы и так не бедствуете. А у меня — шаром покати.

— Милая, ну это уж тем более не мотив, — сказал Смолин серьёзнейшим тоном. — У вас ничего, а у меня до хрена, так что извольте поделиться… Шаткая идеологическая основа. В советские времена и то смотрелась бы несерьёзно, а уж теперь, в эпоху рынка и индивидуализма… Вы, простите меня, никак не убогий дошколёнок, которому позарез нужны деньги на операцию в Женеве, без которой он через месяц умрёт… Здоровы, красивы, учитесь в хорошем заведении, руки-ноги на месте, ума палата… Извольте уж добиваться своего сами. Я не филантроп, честно…

Она гибко выпрямилась и, подойдя танцующей походкой, уселась на широкий подлокотник смолинского кресла. Халатик распахнулся вовсе уж откровенно.

— Василий Яковлевич, — сказала Даша, глядя ему в глаза с лёгкой, циничной ухмылочкой. — Мы что, никак не можем договориться? Я — девочка без комплексов, а вы — нормальный мужик, у вас давненько уж стоит, чего там… Попробуем найти консенсус? На долгий срок… Если хотите.

— Дашенька, вы прелесть, — сказал Смолин искренне. — И у меня действительно стоит со страшной силой, чего там… Но вот проклятые годы, знаете ли… Того, что вы мне предлагаете, я уже повидал достаточно, чтобы платить такую цену… Циник я, деловой человек… Простите великодушно, не получится…

«А если она наш разговор пишет! — мелькнуло у него в голове. — Ну и хрен с ней, я не сказал ничего определённого, всё общими фразами, обтекаемо, теоретически, абстрактно…»

— Я ведь из тех уродов, — сказал он, — для которых на первом месте — дело, а уж потом всё остальное. Четверть века назад… да, четверть века назад вы бы меня, пожалуй, сломали… но не сейчас.

Девушка какое-то время пытливо смотрела ему в глаза — без малейших эмоций на очаровательном личике. Потом встала, запахнула халатик, отошла и остановилась словно бы в задумчивости. Села, одним рывком — как алкаши водку — влила в рот содержимое кофейной чашки. Подняла глаза:

— Но ведь обернуться может по-всякому…

— То есть? — спросил Смолин, ощутив лёгкую скуку.

— Милиция может заинтересоваться…

— Кто-то накатает на меня жалобу? В краже обвинит?

— Может быть.

— В краже чего? — уже откровенно ухмыляясь, поинтересовался Смолин. — Ладно, представим, что завтра некий враждебный элемент накатает на меня заявление, будто я украл… Что? Чует моё сердце, Даша, не имели вы никогда пересечений ни с милицией, ни с судами. Первое, о чём они заявителя попросят, будь он им хоть отцом родным, — указать точно, что именно злодейски выкрадено. Ну, допустим, шпага Бонапарта с золотым эфесом и матерным словом на клинке, нацарапанным русским казаком после взятия Парижа. Кофейник китайского фарфора с изображением цветущей над пагодой вишни, и, соответственно, полдюжины чашечек в том же стиле. Орден «За взятие девственницы» первой степени с бантиком сбоку. Подсвечники старинные — три. Куртки замшевые — три. И так далее. А без деталей, без конкретики никто и разговаривать не станет. Учитываете эти нюансы?

Судя по тому, как она зло поджала губки, к словам Смолина отнеслась всерьёз. Умная…

— А вам не приходило в голову, что может обернуться совсем по-другому? — спросила она вдруг. — Что вас заставят поделиться? Могут ведь сложиться условия, когда и вы в милицию не побежите…

Вот теперь ему стало окончательно скучно, Смолин едва не рассмеялся ей в лицо.

— Господи, Даша… — сказал он, откровенно ухмыляясь во весь рот. — Это вы, прелестная, романов начитались. В мягких обложках, с броскими названиями: «Бешеная супротив Горбатого», «Роковые брильянты и сыщик Фанерин»… Так давно уже дела не делаются, по беспределу…

— Вы уверены?

— Господи ты боже мой, — сказал Смолин. — Нет, серьёзно, вы меня пытаетесь пугать? Вы — меня? Даша, ну не надо такой уж клоунады…

— А если я не шучу? — спросила она резко.

— Даже если вы не шутите… — протянул Смолин. — Даже если вы не шутите, то выбрали не того человека. Серьёзно. Мне очень жаль, но помочь ничем не могу…

— Я вас последний раз добром прошу…

Смолин легонько напрягся, готовый ко всему — но тут же посмеялся мысленно над собой: никак не походило, что сейчас на сцене появятся новые действующие лица. Неоткуда им появиться: шкаф маловат, чтобы в нём кто-то мог прятаться, диван чересчур низок, не похоже, чтобы где-то имелась потайная дверь, из которой вот-вот повалят хмурые мордовороты. К двери он сидел лицом, так что…

— Увы… — развёл он руками.

— Ну, тогда пеняйте на себя…

— Да это настоящая мелодрама, — сказал он. — Индийское кино… или мексиканский сериал, а? Дон Падло, поправив сомбреро, закурил, волнуясь, сигарилью и сказал убитым голосом: «Дочь моя, теперь я вынужден открыть страшную тайну, двадцать лет спустя после твоего рождения — ты не дочь моя, а сын мой…» Все в обмороке, включая попугая на ветке…

Шутки кончились. Дашенька выпрямилась в кресле, меряя его ненавидящим взглядом: убила б, если б могла, никаких сомнений… Видя такое дело и прекрасно понимая, что брифинг кончился антиконсенсусом, Смолин, не теряя времени, встал и начал продвигаться к двери — вполоборота к ней, зорко следя, чтобы не накинулась вдруг, не проехалась ногтями по роже. Заорёт, что её насилуют, сбегутся соседи, и отмывайся потом… Приём затрёпанный, но эффективный чертовски…