Антиквар
Шрифт:
— Спекуляция — это когда продаёшь дороже то, что в магазине стоило дешевле, — сказал Смолин. — Магазинная цена этим книгам была рупь сорок, а я их продавал по пятёрке…
— Ну и что?
С величайшим терпением Смолин сказал:
— Сейчас это называется «ну и что», а в те времена это называлось уголовным преступлением и каралось соответственно. Я ведь не только книгами торговал, но и тогдашним антиквариатом. С рук. Коробейником был, так сказать…
— Значит, вы уже тогда с антиквариатом…
— Ну да.
— А почему сразу не открыли свой магазин? Не было стартового капитала?
Смолин вновь обернулся к ней — и вновь вынужден был констатировать, что она говорила совершенно серьёзно.
Он добросовестно попытался представить, как году в семьдесят седьмом (то ли определяющем, то ли решающем, то ли ещё каком эпохальном году очередной пятилетки) приходит в Шантарский горсовет и кладёт на стол заявленьице с нижайшей просьбою позволить ему открыть антикварный магазин… или любой другой. Да нет, чекистов не вызвонили бы — но, убедившись, что парнишка трезвёхонек, в психушку бы позвонили тут же. Куда ж ещё сдавать советского комсомольца, вознамерившегося открыть свой личный магазин?
Может, это и прекрасно, что появилось новое, такое поколение, для которого иные детали советского времени — дурная сказка, в которую поверить невозможно. Вот только Смолин испытывал сейчас не радость за поколение новое, а нешуточную горечь за поколение своё, за всё, что они перенесли тогда, когда запрещались и преследовались самые естественные для человека вещи. Не в том беда, что читать запрещали, как стонут побитые молью демократы — а в том, что торговать нормально запрещали, лишали ремесла, которое человек освоил ещё в каменном веке…
— Что вы ухмыляетесь?
— А что у вас было по истории в универе?
— Ну, в общем и целом…
— Понятно, — сказал Смолин. — Милая Инга, в те былинные времена человека, вздумавшего открыть свой магазин, в психушку бы сплавили по счёту «раз». Вы что, не слышали?
— Ну, я представляю… В общих чертах…
— Понятно, — повторил он. — Ну вот, а третий раз меня тягали за хранение холодного оружия. Холодным оружием были два тесака тыща восемьсот двадцать восьмого года и сабелька восемьсот пятьдесят пятого…
— Вы что, опять серьёзно?
— Да вот представьте себе, — сказал Смолин. — Только не нужно и тут валить всё на красных — «хранение холодного оружия» из Уголовного кодекса слиняло буквально годик-другой назад… Ну, это отдельная лекция на тему «ярко выраженный идиотизм российского законодательства», не место и не время… Поехали? У меня дела, да и вы не из лежебок…
Временами он искоса поглядывал на спутницу — Инга с несколько ошарашенным видом что-то бормотала под нос, явно переваривая шокирующую информацию. В конце концов она с мучительным раздумьем на лице хотела что-то спросить, но тут как раз засвиристел мобильник. Отделавшись буквально парой фраз, Смолин отключился и погнал машину быстрее.
— Случилось что-то?
— Да нет, клиент обозначился раньше, чем обещал, вот и приходится на ходу перестраиваться…
Он довёз девушку до редакции, распрощался и, развернувшись в хорошем голливудском стиле, с визгом покрышек, помчал к своему магазину.
Там, слава богу, ничего не произошло — зато беда стряслась у Лёхи Маевского в «Дукате», о чём буквально через полчаса стало широко известно в узких кругах. Заявились два безупречно выглядевших клиента, поинтересовались холоднячком, и Лёха, как любой на его месте, толкнул им и казацкую шашечку, и кортик Военно-Воздушных Сил Советской армии, и, что ещё печальнее, штык-нож к автомату Калашникова. Покупатели слиняли с заботливо упакованными приобретениями, а через пару минут в магазинчик-то и влетела орава с соответствующими удостоверениями. Отдел по борьбе с незаконным оборотом оружия. Обыск в магазине, обыск у Лёхи на дому, изъятия, протоколы, подписки о невыезде и прочие прелести. Учитывая, что лицензий на торговлю холодняком у Лёхи не имелось отроду (как и у всех почти шантарских антикваров), дело припахивало керосинчиком за версту.
Впрочем, если только не намечалось никакой кампании, объявленной с самых верхов, то кончится всё, можно заранее предсказать, нервотрёпкой длиной в несколько месяцев, и не более того. Поскольку автоматически возникает масса интересных вариантов, в том числе и по спасению завалившихся. Следаки, с превеликим удовольствием поставившие себе очередную галочку, — это одно. А совершенно другое — суд, которому не всегда и охота всерьёз возиться с такой вот нудной бодягой, имеющей тенденцию рассыпаться. Ну, и другие нюансы…
Гораздо хуже, что такие сюрпризы непременно бьют рикошетом по всему благородному сообществу. Антиквариат не лежит на месте, словно неподъёмная чугунная гиря в два пуда. Сплошь и рядом вещички путешествуют из магазина в магазин — то, что висло у тебя, порой просишь выложить на продажу собрата по бизнесу, авось у него уйдёт скорее. Он обычно соглашается, поскольку вправе рассчитывать на ответную любезность с твоей стороны…
Как это частенько случается, среди изъятого у Лёхи холоднячка (единиц около двадцати) было и взятое на реализацию у иногородних поставщиков, и то, что ему привезли шантарские коллеги. В том числе и Смолин, сбросивший в «Дукат» две посредственных шпаги и турецкий ятаган с утратами. Так что в той или иной степени пострадали все, а это хорошего настроения не прибавляет…
Глава 7
ЛЮДИ И ВЕЩИ
Ах, как звенела медь в монастыре далече. Звенела, если точнее, сталь, шпаги мелькали и метались, с характерным гудящим свистом рассекая воздух, временами, сталкиваясь, издавали даже не звон, а лязг. Как успевал с сожалением подумать Смолин, тяжело хватавший ртом воздух, почти всякий раз именно он виноват был в том, что клинки соприкоснулись — а это означает промах и упущение, только в кино мечи и шпаги то и дело ударяют друг о друга, потому что этого требует зрелищность, а вот настоящий бой и настоящее умение как раз в том, чтобы вести схватку без касания, а ещё лучше — закончить её очень быстро, несколькими выпадами. Впрочем, это касалось настоящих поединков, но всё равно, грязная работа, где былое умение…
Он давно уже подозревал, что Шевалье работает не в полную силу, теснит с половинным напором, да и болезненных уколов что-то очень уж мало угодило по корпусу — если учитывать, с кем он сошёлся…
Щадил его Шевалье, чего уж там — да и он сам дрался без азарта, без упоения, даже вяловато. Оба работали самыми настоящими французскими дуэльными шпагами, помнившими ещё незадачливого императора Наполеона III (прошлогодний подарок Смолина на семидесятилетие), разве что кончики у них были старательно доведены до полной тупости. Но всё равно уколы получались чувствительные.