Чтение онлайн

У нее мелькнула мысль о возможном написании статьи. Как минимум стоит перевести письма, хотя бы выборочно, сопроводив их необходимыми комментариями. Александра знала несколько некоммерческих изданий, которые ухватятся за такую сенсацию. Манила и возможность сделать себе имя за рубежом. Она не видела в этом ничего невозможного. Такой шанс выпадает раз в жизни, редко повторяясь дважды. «Мне все-таки удивительно повезло! Ван Гуизий – ведь это фигура, великий мастер с мировой известностью! Конечно, его слава не так широка, как у его соотечественников и современников Рубенса и Ван Дейка, но это и понятно. Резчики по дереву никогда не были так же популярны и имениты, как живописцы! Какое открытие! Удивительные письма! Даже жутковато становится, будто следишь в щелочку за жизнью давно умершего гения, находясь в его доме, в его спальне, буквально за плечом у его жены, а он об этом не подозревает!»

Художница жадно схватила следующее письмо.

«Милая Доротея, я все ему сказала. Гаспар несколько минут смотрел на меня таким странным, застывшим взглядом, будто не понял или не слышал. Потом разомкнул губы и с одышкой проговорил: “Что ж, я сумею обеспечить тебя и ребенка. Тебе не придется на меня жаловаться. Мои старшие сыновья оказались неблагодарными и дерзкими, но тем больше получит младший. Он будет богат, этот мальчишка!” И муж потрепал меня по щеке своей жесткой, покрытой шрамами от порезов ладонью. Вчера он был со мной почти ласков. Приказал подать лучшего вина и заставил меня тоже выпить, шутил и смеялся, так что даже старая Марта развеселилась. Когда старуха смеется, ее коричневое лицо становится похоже на пустой кожаный кошелек, покрытый глубокими складками. Похихикав и выпив с нами стакан вина, старуха пожаловалась, что наша Адельгейде, молодая девушка-поденщица, ежедневно приходившая прибираться и помогать на кухне, заболела и попала в больницу. Гаспар выругался и сплюнул в камин, на шипящие уголья. “Будет ли конец этой чуме, – крикнул он, – в городе совсем не осталось народу! Ты вот ругаешься, Каролина, что я перестал работать, а на кого мне работать, скажи на милость? Кто не помер еще, тот уехал, а те, кто остался, не думают больше об украшении своих жилищ моей знаменитой резьбой. Прошло то время, драгоценная женушка! Сейчас можно заработать лишь на бирже, вот так-то, и клянусь Господом, завтра я сделаю кое-что для тебя и для твоего мальчишки!” Муж выпил еще два стакана, один за другим, язык у него развязался, глаза заблестели, и он начал так поглядывать на меня, что Марта поспешила уйти на кухню. Увы, Доротея, Гаспар бывает со мной ласков только пьяный. Когда он трезв, то все ворчит из-за непомерных расходов. А в моей шкатулке осталось уже меньше четырехсот флоринов… Как я ни изворачиваюсь, то и дело приходится отпирать ее и выдавать Марте монету-другую. Цены ужасно выросли, а мой муж ничего знать не хочет. Будь его воля, мы бы питались одним водянистым супом с прогорклым маслом и селедкой. По его мнению, этого вполне достаточно».

Следующее письмо уже сразу начиналось с горестных признаний. Несчастная женщина не в силах была соблюдать формальности и спешила излить душу.

«Доротея, мой единственный верный друг, я едва удерживаю в руке перо и почти ничего не вижу из-за слез, застилающих мне глаза. Какой ужасный день! Утром, по обыкновению, Гаспар оделся и ушел на биржу искать счастья. Я уже начала привыкать к этому. Устроившись у камина – у нас наступили сильные холода, – я занялась шитьем. Ближе к полудню вошла Марта и попросила выдать ей денег для рынка. Я хотела снять с шеи ключ, но там его не оказалось. На ночь я снимаю ключ, а утром снова надеваю его и весь день ношу рядом с распятием. Но теперь я стала такой забывчивой… Пошарив в кармане платья, я все же нашла ключ и, вынув из шкафа шкатулку, отперла ее. В следующий миг мои колени подкосились, я бы расшиблась о каменные ледяные плиты пола, если бы подоспевшая служанка не подхватила меня сильными жилистыми руками. Шкатулка была пуста! Марта взглянула на нее и тоже все сразу поняла. Она усадила меня в кресло и, скорбно поджав губы, подкинула в очаг несколько поленьев. И вовремя, меня начинал бить озноб, но не от холода, а от волнения. “Что ж поделать, хозяйка, – сказала старуха, перемешав угли и дав дровам разгореться. – Такова ваша доля. Хозяин не так плох, как кажется, намерения-то у него добрые. Только вот беда, не переспоришь его. Задумал разбогатеть на бирже, и все тут! Такой человек вроде горького пьяницы – и рад бы остановиться, да уж не может, сама кровь в нем отравлена. Давно он подбирался к вашим деньгам. Видно, ему невтерпеж стало…” Старуха говорила и говорила, а я думала только об одном – что он скажет мне, когда вернется? Что я ему скажу? Но конечно, я никак не ожидала того, что произошло дальше…

Гаспар вернулся раньше обычного, страшно возбужденный, будто пьяный, но я тут же уловила, что вином от него не пахнет. Он пошатывался, хохотал и, увидев меня в кресле, где я просидела весь день, готовя приданое малютке, громогласно заявил: “Ну, теперь-то ты не скажешь, что я плохой муж! Кто еще дарит женам такие подарки!” Я, пытаясь говорить спокойно, спросила, о каких подарках речь? Гаспар вынул из кармана свернутую бумагу и потряс ею в воздухе: “Полюбуйся, что я купил для тебя и мальчишки! Это предложение только что появилось на бирже, а я, не будь дурак, и ухватил его за полцены, пока другие озирались по сторонам и считали дохлых ворон! Это алмазы Голконды, деточка, алмазы из Индии! Восемь крупных розово-лиловых алмазов, от шестидесяти до семидесяти карат, целое ожерелье, достойное французской королевы, и все это твое!” Признаюсь, сестра, на миг у меня закружилась голова. Что было тому виной – мое положение или страшные волнения, испытанные мною за день, или болтовня моего супруга об алмазах – не смогу сказать. Придя в себя, я попросила дать мне взглянуть на эти удивительные сокровища. Эта просьба вызвала волну гневных насмешек. Он кричал, что я ничего не смыслю в делах, понятия не имею о том, что такое письменное обязательство покупки, сунул мне в лицо бумагу, которой все время размахивал, и велел взглянуть на подпись. “Вот подпись человека, который обязуется продать мне камни по этой цене, как только прибудет вместе с ними в Европу! Видишь – Жан-Батист Тавернье, черным по белому! Я купил это обязательство за каких-то четыреста флоринов, причем частично они покрыли сумму сделки! Тут алмазов больше, чем на сотню тысяч флоринов, а я заплачу за них всего пятьдесят тысяч, благодаря тому что вовремя заключил договор!” Содрогаясь всем телом, я ответила, что, происходя из старинной купеческой семьи, уж конечно, имею понятие о том, как совершаются сделки по письменным обязательствам. Но если для него не составляет труда заплатить пятьдесят тысяч флоринов, отчего он взял из моей шкатулки какие-то жалкие четыреста? Взрыв его негодования был ужасен и в то же время жалок. Сперва Гаспар кричал, что я сошла с ума, решаясь его обвинять в воровстве, потом велел позвать Марту, чтобы уличить старуху в хищении денег, но тут же переменил свое решение и заявил, что я, верно, сама как-то их потеряла и забыла об этом. Чем больше муж неистовствовал, тем яснее для меня становилась истина. Наконец он умолк, и я, воспользовавшись затишьем, спросила: “Дорогой мой, скажи правду, что осталось от моего приданого?” Ты помнишь, Доротея, за мной дали тридцать тысяч флоринов в Брюгге и двадцать тысяч переводом на банкира в Амстердаме. Муж, поперхнувшись, заявил, что у меня нет права требовать от него отчета. Тогда я пригрозила, что напишу отцу, и он приедет сам, чтобы навести порядок в моих имущественных делах или пошлет представителя. Деньги, которые пошли в приданое, наживались нашей семьей не вдруг и были даны не на пустяки, а для обеспечения будущего наших детей. Об этом сказано и в брачном контракте. Если этот капитал затронут или, еще хуже, полностью растрачен, я имею право взыскать его с супруга через суд.

Тогда Гаспар, уяснив твердость моих намерений, вдруг смягчился и заговорил совсем иным тоном. Он принялся убеждать меня, что деньги, доверенные ему после свадьбы, он поместил самым наилучшим образом, так что они вскоре принесут не то тридцать пять, не то все сорок процентов прибыли – и это всего за год! Алмазы он собрался покупать не на них, а на собственные средства – ведь это подарок мне и нашему первенцу… Я слушала, и мое сердце сжималось от тоски и черных предчувствий. “Так этих денег больше нет?” – спросила я, когда он умолк. “Вот, вот они! – вскричал Гаспар, как безумный, вытряхивая на пол у моих ног вороха смятых бумаг, которые он вечно таскает в карманах. – Будет ли конец твоим приставаниям! Вот не думал, что существо с таким кротким взглядом может оказаться дьявольски упрямым!” В другое время я сдалась бы, но во мне вдруг взыграла кровь Ван Хейсов, кровь людей, не привыкших бросать деньги на ветер и никогда не отступавших перед трудностями. Собрав все свое мужество и напоминая себе, что я сражаюсь за будущее моего ребенка, я заявила: “Если я в течение недели не получу материального обеспечения под эти бумаги, или же самих денег наличными, или векселей, выданных на крупные банкирские дома, я немедленно возвращаюсь к отцу и не посмотрю ни на чуму, ни на скверную дорогу, ни на свое положение! Вы будете иметь дело с мужчинами нашей семьи, и я очень сомневаюсь, что они позволят вам отделаться от них криками и оскорблениями!” Произнеся все это, я встала и ушла в спальню. Там, запершись изнутри на засов, я дала волю слезам. В ту ночь Гаспар ко мне не пришел. Утром Марта сказала, что он и не ночевал дома, убежав после нашей ссоры в крайнем возбуждении, будто в припадке помешательства.

Я бы, пожалуй, не решилась написать тебе обо всем этом, понимая, что ты не сможешь утаить такое несчастье от отца… Вмешать его – значит, разрушить мою семью, которая и без того висит на волоске, и это в тот миг, когда ожидание ребенка должно было нас объединить. Но на другой день после ссоры наступила неожиданная развязка.

Гаспар вернулся поздно вечером, когда я и ждать его перестала. Войдя в спальню и отдернув полог нашей кровати, он остановился передо мной с таким величественным видом, что я испугалась, не сошел ли он с ума. Его бледные губы кривила странная улыбка, глаза сверкали, дыхание было прерывистым и тяжелым. Он протянул мне черный бархатный футляр, в каких обычно продаются драгоценности. Я машинально взяла его, тут же отметив, какой он увесистый. “Открой же его, Каролина, – торжественно проговорил Гаспар, – открой и убедись, вор ли я, лгал ли я тебе, обещая богатство большее, чем все твое приданое? Открой и скажи, видела ли ты нечто подобное, мечтала ли о таком великолепии?” Я, как зачарованная, откинула крышку и не сдержала вздоха восхищения. Внутри на черном бархате играли, лучисто переливаясь, восемь прекрасных крупных камней розовато-лилового цвета. Они сияли, как утренняя заря, как первые отсветы солнечных лучей в каплях ночной луговой росы… Странно, Доротея, – взглянув на эти камни, я вдруг прониклась чувством глубокого счастья и покоя, никогда еще не изведанного мною. Их переливчатые грани, ловившие и преломлявшие свет свечи у моего изголовья, испускали целительные лучи, которые как будто излечили мою душу, истерзанную тревогами и страхами. Гаспар, следивший за моим лицом, казалось, понял меня. “Таково свойство воистину драгоценных камней, – сказал он необычайно мягким голосом, присаживаясь на постель. – Они имеют силу врачевать души. Недаром древние медики приписывали им целительные способности. Один взгляд на такой розовый алмаз очищает сердце от скверны и приносит мир мятущейся душе. Они только сегодня прибыли из Франции с курьером и час назад были переданы мне на бирже. Я нанял охрану, чтобы добраться с ними до дома. Скажи теперь, Каролина, разве я тебя обманул?”

Клянусь, я все простила ему в этот миг, как будто он не только купил эти камни, но сам создал их силой какого-то волшебства. Я обняла его, прося прощения за свои страхи, и обещала впредь верить ему, никого не вмешивая в наши дела. При этом (я же дочь купца!) в моей голове как будто щелкали костяшки счетов, подсчитывая возможную стоимость камней. Больше ста тысяч флоринов? Очень, очень может быть. При случае за них можно выручить и еще больше, ведь тут на целое ожерелье, камни одного цвета и почти одного размера, что большая редкость. Если Гаспар купил их за пятьдесят тысяч, он совершил выгоднейшую сделку.

Вот так окончилась наша размолвка, совершенно неожиданно примирив меня с образом жизни супруга. Это будет мне уроком, Доротея. Не зря ведь нас, девочек, с детства учат во всем покоряться будущим мужьям, которых пошлет нам Господь. Как мы ни умны, а мужчины все-таки нас умнее. Мне хочется молиться и просить прощения у мужа, и это первый день со дня моего отъезда из Брюгге, который я могу назвать счастливым».

Александра сложила письмо, отправила его в коробку и, прежде чем взять другое, минуту сидела неподвижно, глядя прямо перед собой и ничего не различая. Глаза устали от напряжения, с которым приходилось разбирать мелко написанные строчки. Художница пыталась представить себе женщину, о чьей семейной жизни вдруг узнала так много. Каролина невольно вызывала у нее уважение – она все же сумела настоять на своем, вовремя пригрозив супругу расправой. «Ведь он мог ее ограбить, ничего не дав взамен, если бы она промолчала!» Оттянув рукав свитера, Александра взглянула на часы и убедилась, что самолет вскоре приземлится в Москве. Впервые в жизни она жалела о том, что перелет не занял многих часов, и впервые он промелькнул незаметно. «А в Москве придется снова бегать по поручениям Альбины, доставлять покупки, встречать покупки на таможне, вновь мотаться по потенциальным клиентам, только уже с брюссельским каталогом… Читать я смогу только по ночам!» Не желая терять ни минуты, она вновь обратилась к содержимому коробки.

Следующее послание от сестры юная Доротея Ван Хейс получила только в начале зимы 1635 года, или же существовал некий пробел в подборке писем. Каролина, впрочем, начала с извинений за долгое молчание.

«Прости, дорогая сестра, что я не давала о себе знать так давно. Прошлое письмо вышло таким сумбурным, мне не стоило писать тебе и половины того, о чем я не сумела умолчать. Но что сказано, то сказано. И ты единственная знаешь все, что происходит в моей жизни. Собственно, с тех пор, как я отправила тебе то письмо, ничего особенного и не случалось. Между мной и мужем наступил относительный мир, он больше мне не грубит, а я больше не требую откровенности. Пришла зима. Когда я была девочкой, я так любила это время! Утром встанешь, выглянешь в окошко, увидишь снег, выпавший за ночь, выбежишь во двор и бегаешь, бегаешь по снегу, пока не замерзнешь и служанка не выбежит за тобой и не отругает. Мне в такие снежные дни все казалось, будто откуда-то доносятся музыка и поющие голоса, только я никак не могла понять откуда? “Это ветер шумит над равнинами, – сказала как-то матушка в ответ на мой вопрос. – Ангелы носятся вместе со снеговыми тучами и взбивают их своими белыми крыльями. Лишь чистые духом могут слышать их пение!” Больше я уж не слышу этой музыки… Как долго тянутся одинокие томительные дни! А за ними приходят такие же тягостные темные ночи, наполненные завываниями ветра, который проносится над замерзшими каналами, стучась во все ставни и запертые двери, словно бродяга, умоляющий о ночлеге…

Я все одна и одна, даже Марта редко выбирается из кухни, где греется у очага и мотает пряжу, так что мне часто некому подать воды. Беременность моя протекает тяжело. Приглашали доктора, по словам Гаспара, лучшего в Амстердаме. Он пощупал мне пульс, посмотрел язык и авторитетно поставил диагноз – разлитие желчи. Я и в самом деле выгляжу нездоровой. Похудела, осунулась, лицо землисто-желтое, и время от времени под сердце подкатывает такая страшная слабость, что я падаю там, где стою… Однажды сильно ушиблась, так что теперь все больше лежу в постели, читая молитвенник, пытаясь шить приданое ребенку. Или просто отдаюсь неглубокой дреме, где картины моей жизни проходят перед моим внутренним взором, смутные и неясные, как тени в замерзших окнах…