Чтение онлайн

назвать его

мелким мошенником, ага. Сентиментальным испанским вруном, не стоящим внимания ни ее самой, ни ее легендарного деда.

СИГАРОЙ «8–9–8», ОДНОЙ ИЗ САМЫХ СИМВОЛИЧНЫХ HABANOS, ВЫ МОЖЕТЕ НАСЛАЖДАТЬСЯ ОКОЛО ЧАСА.

«около часа» — целый час мучений!

«наслаждаться» — как бы не так!.. Будь Габриель конченым мазохистом — лишь тогда он получил бы большое удовольствие от «8–9–8», но беда в том, что он не мазохист.

Впрочем, еще через десять минут тотального кошмара Габриель вовсе не уверен в этом. Отчасти из-за того, что ад убрался из горла (теперь можно говорить разве что о чистилище). Стальная болванка тоже исчезла. Это произошло не само собой, просто он вспомнил инструкции, что присылала ему педантичная Фэл: не глотайте дым — это не сигарета. Легко вдыхайте его, пока он не заполнит рот и не даст полностью ощутить его вкус.

Особенного вкуса Габриель пока не чувствует, но легкие уже свободны от пыли. Вернее, не так: пыль никуда не ушла, но каким-то невероятным образом трансформировалась в плодородную золу. В этой золе буйным цветом расцветает непонятная Габриелю растительная жизнь. Мелкие корешки превращаются в целые корневые системы, раз за разом выпуская все новые стебли.

А затем появляются листья и появляются цветы.

Возможно — это цветы табака и табачные листья, каждый из которых предназначен для определенной цели. С верхней части растения берутся листья для начинки, обладающие наибольшей крепостью, они называются «лихеро». «Секо», собираемые со средней части, обладают той же средней крепостью. И, наконец, «воладо» с нижней — он предназначен не только для начинки, но и служит связующим листом. Каждый лист, как и человек, имеет свою судьбу, сказала бы Фэл, если бы жила на Кубе. А Таня и старина Хосе Луис, должно быть, так и говорят.

Внутри у Габриеля целая табачная плантация.

Он видит ее и видит небо над ней — с высоты, на которую обычно забираются воздушные змеи и самоубийцы, но кто здесь думает о смерти?

Никто.

Напротив, Габриель преисполнен жизни, он свободен и может парить в облаках. Табачная плантация остается далеко позади и перед ним теперь лежит целый мир. Предстающий в мельчайших подробностях, что не заслоняет общей картины; города, бьющиеся в паутине улиц, домов, кварталов и каналов, указателей, мелких речушек и рек побольше; птицы — почему-то бумажные, как на той улице в Гаване, рисовавшейся его воображению: они по-прежнему прикреплены за ниточки к сетке, сама сеть ускользает от взгляда. Города отделены от птиц и друг от друга многоугольниками правильной формы. Многоугольники украшены геометрическими узорами — как в калейдоскопе, когда-то подаренном Молиной. Это был второй его подарок после паровоза, так и не оцененный Габриелем по достоинству. Каким же он был недоумком!..

Нет, это все же не стекла в калейдоскопе — скорее, ковровый орнамент, Габриель имеет дело с коврами! И орнаменты кажутся ему знакомыми, близко знакомыми, как будто он всю жизнь провел среди ковров, знает в них толк и сам делал эскизы. Сам выбирал чередование элементов, форму и величину завитков, сам придумывал композиции из цветов и стеблей, на этот раз — не табачных. Стоит Габриелю подумать о коврах, как они моментально заполняют пространство, города и птицы исчезают под ними; та же участь постигает небо и землю. Ковры наползают друг на друга, узоры — яркие, сочные, изобилующие множеством оттенков, — сменяются с фантастической скоростью, уследить за ними невозможно. Единственное, что остается неизменным, — слепящее глаза богатство красок.

Так не может продолжаться вечно.

Все заканчивается не сразу, постепенно: самые дальние края ковров подергиваются белесой дымкой, в которой Габриель отказывается признать иней, — просто потому, что он никогда не видел инея. Между тем его кристаллы становятся все прочнее, а дымка — все гуще.

С минуты на минуту пойдет снег.

Самый настоящий, тот, что сутки напролет без продыху идет в тех частях света, где Габриель никогда не был и куда совсем не стремился попасть. Где расположены здания с постеров, украшающих окна напротив.

Не стоило бы ему затягивать свой первый опыт с «8–9–8».

Две трети сигары уже выкурено, аккуратные столбики пепла (и когда только они успели упасть?) лежат на коленях. В следующий раз Габриель будет осмотрительнее и не станет забывать про пепельницу.

Последняя затяжка — вот что ему нужно, прежде чем сигара умрет.

Он делает ее, не отрывая взгляда от зданий на постерах. Странно, раньше они не просматривались от прилавка, где находится Габриель, — теперь же он в состоянии разглядеть их архитектурные особенности, не вставая с места. Вот собор, у него круглая голова, — и этот собор не похож на Главный Собор его родного Города, башни которого больше всего смахивают на сигары марки «Сuаbа», заостренные с конца и расширяющиеся к середине. Вот еще один собор, не такой круглоголовый, с длиннющим шпилем.

Пролеты мостов приподнимаются над черной водой, а фонари горят. Все пребывает в движении и в ожидании снега. Но вместо снега появляется человеческая фигура. Женская фигура. Она проходит сквозь мосты, сквозь фонари, в нерешительности останавливается перед входом в «Фидель и Че». А потом толкает дверь. В помещение врывается холодный ветер и тушит сигару Габриеля.

Ей так и не удалось умереть своей смертью.

— …У вас не заперто, — сказала девушка. — Добрый вечер.

— Добрый, — не сразу откликнулся Габриель.

Эта девушка — самое загадочное, самое волнующее существо на свете, и нет ничего удивительного в том, что он на секунду лишился дара речи. Самая загадочная, самая волнующая, именно так Габриель думает о любой хорошенькой незнакомке, которая переступает порог магазина. Чары, как правило, рассеиваются очень быстро, стоит только незнакомкам обрести имя, начать встречаться с Габриелем и составить поэтапный план коренных преобразований в его внешности и образе жизни.

У девушки, вошедшей в магазин, волосы и кожа — светлые. Снежные. От них веет холодом, но холод этот не пугающий, он освежает и бодрит.

— Вообще-то магазин уже закрыт, — медленно произносит Габриель, не сводя глаз с посетительницы.

— Да-да, конечно, — подхватывает она. — То, что он закрыт, — просто замечательно.

— Вы полагаете?

— Быть может, я неточно выразилась… Мой испанский еще недостаточно хорош. Я просто имела в виду, что никто нас не побеспокоит. Я давно хотела познакомиться.

— Правда?

— Мы ведь соседи… Ресторан напротив, мы недавно открылись.

— Русская и средиземноморская кухня. — Габриель приподнимает бровь, — Да-да, я знаю. Раньше там была индейская лавка.

— Хорошо, что не индейское кладбище, — замечает девушка и улыбается, как будто произвела на свет самую популярную шутку сезона. — Прежние хозяева были вашими друзьями?

— Нет.

— А мне бы хотелось, чтобы мы подружились.

Габриелю хочется того же — исходя из внешности девушки. Красавицей ее не назовешь, но она миловидна и фигура у нее хорошая. Есть еще что-то, что вызывает интерес. Русская лет на пять — семь старше девчонок, с которыми Габриель время от времени крутит романы — ей около тридцати. Двадцать семь? Двадцать восемь? Двадцать девять? — именно эти цифры всплывают в Габриелевой голове. Примерно столько лет было Фэл, когда они познакомились. На этом сходство с Фэл заканчивается — кроме разве что того, что Габриелю хочется обнять русскую, крепко прижаться к ней и зажмурить глаза. Найти спасение и больше не думать ни о чем. Желание это настолько сильно, что ему приходится вжаться в стул и вцепиться в его края сведенными пальцами.