Чтение онлайн

Национал-социализм — царство абсолютной видимости. Любовь, подумал он, в большинстве случаев — тоже видимость. А вот моя ­любовь к Лотте — не видимость. Лотте — моя сестра, она маленькая и думает, что я гигант. Но вот обычная любовь, любовь повседневная, любовь в браке, с этими завтраками и ужинами, ревностью, денежными делами и грустью,— это театр, то есть та самая видимость. Юность — видимость силы, любовь — видимость мира. Однако не видать мне ни юности, ни силы, ни любви, ни мира, сказал он себе со вздохом, да и не приму я такой дар. Вот только странствия Анского — не видимость, подумал он, только четырнадцать лет Анского — не видимость. Анский прожил всю жизнь яростно незрелым — ведь революция, настоящая и единственная,— она и есть незрелость. Затем Ханс уснул, и ему ничего не приснилось, и на следующий день он пошел в лес за дровами для печки, а когда вернулся в деревню, вошел — чисто из любопытства — в дом, где жили зимой 1942 года немцы, и обнаружил, что внутри все порушено и расхищено: ни кастрюль, ни мешков с рисом, ни одеял, ни тепла в батареях, только битые стекла и выдранные ставни, грязный, в больших пятнах глины или дерьма, пол, к которым прилипали подошвы сапог, если кто-то по ошибке наступал на них. На стене какой-то солдат написал углем «Да здравствует Гитлер!», на другой кто-то оставил что-то вроде любовного письма. На верхнем этаже кто-то развлекался, рисуя на стенах — и даже на потолке! — сценки из повседневной жизни немцев, что жили в Костехино. Так, в углу был нарисован лес и пятеро немцев в характерных кепках, они тащили хворост или охотились на птиц. В другом углу двое занимались любовью, а третий, с перевязанными обеими руками, подсматривал за ними, спрятавшись за деревом. На другом рисунке четверо немцев спали после ужина, а рядом с ними можно было разглядеть скелет собаки. В четвертом углу был изображен сам Райтер с длинной рыжей бородой: он смотрел из окна избы Анского, а перед домом дефилировали слон, жираф, носорог и утка. В центре фрески (назовем это так) красовалась мощеная площадь, которой в Костехино отродясь не было, и по площади этой метались женщины — или призраки женщин — со вставшими дыбом волосами, и они вопили, а двое немецких солдат наблюдали за работой четырех молодых украинцев, которые возводили какой-то непонятный памятник из камня.

Рисунки выглядели грубыми и где-то детскими, да и перспектива хромала, но в расположении каждой детали чувствовалась ирония и, вследствие этого, скрытое мастерство, которое трудно было оценить с первого взгляда. Вернувшись в избу, Райтер подумал, что у художника определенно есть талант, но вот жалость, он сошел с ума, как и все остальные немцы, что зимовали здесь в 1942 году. Также он подумал: интересно, с чего это я попал на картину? Художник точно думал, что это он, Райтер, сошел с ума. Во всяком случае, как иначе толковать образ утки, замыкавшей шествие, возглавляемое слоном. Он припомнил, что тогда к нему даже голос еще не вернулся. Также он вспомнил, что в те дни беспрерывно читал и перечитывал тетрадь Анского, запоминая каждое слово, причем со странным ощущением: временами оно походило на счастье, а временами — на огромное, с широкое небо, чувство вины. И что он принимал и счастье, и чувство вины, и даже, некоторыми ночами, совмещал их, получая в результате сумму, которая могла бы считаться счастьем своего рода — вот только очень отличающимся от привычного: оно раздирало его на части и было для Райтера не счастьем, а самим Райтером.

Однажды ночью, на третий день после приезда в Костехино, ему приснилось, что в деревню врываются русские, а он, спасаясь от них, бросается в ручей, в Сладкий ручей, плывет по нему до самого Днепра, и что по Днепру, по обоим берегам Днепра, стоят русские, и их очень много как на левом берегу, так и на правом, и что те и другие, завидев его на середине реки, смеются и стреляют, и ему снилось, что, спасаясь от выстрелов, он нырял, и его увлекало течение, и он выныривал, только чтобы немного глотнуть воздуха,— и снова тут же погружался в воду, и таким образом все плыл и плыл километр за километром, временами задерживая дыхание на три, или четыре или на пять минут — мировой рекорд! — а потом течение относило его далеко от русских, но даже тогда Райтер все равно плыл под водой, выныривал, вдыхал воздух и снова погружался, а дно у реки было как каменная мостовая, и время от времени он видел косяки белых рыбок, а время от времени натыкался на труп, уже полностью обглоданный, только аккуратно объеденные кости лежали, и эти скелеты, что вехами торчали со дна, могли принадлежать и немцам, и русским, он не знал — ведь одежда уже сгнила, и течение увлекало их с собой, и во сне Райтера тоже увлекало с собой течение, и иногда, особенно по ночам, он выбирался на поверхность и притворялся мертвым, чтобы отдохнуть или поспать пять минуток, а река все влекла и влекла его на юг, баюкая на волнах, и, когда выходило солнце, Райтер снова нырял и выныривал, возвращаясь к вязкому днеп­ровскому дну, и так шли дни, и временами он проплывал мимо города и видел его огни, а если не было огней, слышал смутный, словно бы кто-то переставлял мебель, шум, словно бы какие-то больные люди двигали мебель с места на место, а иногда он проплывал под наведенными военными переправами и видел перепуганные тени ночных ­часовых, тени, что отражались на взъерошенных водах реки, и однажды утром Днепр наконец донес его до своего впадения в Черное море, где река умирала или преображалась, и тогда Райтер приблизился к берегу моря или реки, дрожащими шагами, словно студент (которым он никогда не был), который возвращается и ложится на песок после того, как наплавался до полусмерти, и вот он лежит, пришибленный, и впереди еще половина каникул, и тут Райтер, сидя на пляже и созерцая Черное море во всей его огромности, с ужасом обнаруживал, что тетрадь Анского, которую он держал под гимнастеркой, превратилась в какое-то бумажное месиво, и чернила навеки стерлись, и половина тетради приклеилась к одежде или коже, а другая распалась на крошечные кусочки, что покачивались под мелкими волнами.

Тут Райтер проснулся и решил: пора покинуть Костехино, причем как можно скорее. В тишине он оделся и собрал скудные пожитки. Не зажигал ни света, ни огня. И подумал: это же сколько придется сегодня идти. И, прежде чем выйти из избы, снова осторожненько положил тетрадь Анского в печной тайник. Пусть ее теперь найдет кто-нибудь еще — так он подумал. Потом открыл дверь, аккуратно ее затворил и широкими шагами ушел прочь от деревни.

Несколько дней спустя он нагнал колонну солдат своей дивизии и вернулся к прежней жизни: выдержать несколько дней — и отступить, так раз за разом, а потом русские разбили их на Буге, к западу от Первомайска, и остатки 79-й дивизии придали дивизии 303. В 1944-м, пока они шли к Яссам, а на пятки им наступала моторизованная русская бригада, Райтер и другие солдаты его батальона увидели голубую пыльную тучу, что поднималась к полуденному небу. Потом услышали какие-то слабые крики и даже песни, и через некоторое время Райтер увидел в бинокль группу румынских солдат, которые бежали со всей мочи через сады — такое впечатление, что ими завладел злой дух или страх, и бежали они к грунтовой дороге, что шла параллельно дороге, по которой отступала немецкая дивизия.

Времени было в обрез — русские в любой момент могли их нагнать,— но тем не менее Райтер и некоторые его товарищи решили пойти посмотреть, что там происходит. Они спустились с холма, с которого наблюдали за румынами, и поехали на машине с пулеметом через пустыри, разделявшие две дороги. Тут они увидели что-то вроде сельского румынского замка, полностью заброшенного, с закрытыми окнами и мощеным двориком, который тянулся до самых конюшен. Потом выбрались на ровное место, где еще находились какие-то отставшие румынские солдаты: кто-то играл в кости, а кто-то грузил на тачки (которые они потом сами и толкали) картины и мебель из замка. А с краю пустоши торчал огромный, сделанный из толстых кусков лакированного темного дерева крест — наверное, деревяшки выдрали из мебели, украшавшей гостиную этого дома. На кресте, вкопанном в желтую землю, висел голый человек. Румыны, говорившие немного по-немецки, спросили, что они тут делают. Немцы ответили, что бегут от русских. Они уж тут скоро будут, ответили румыны.

— А это что такое? — спросил немец, показав на распятого человека.

— А это наш генерал,— сообщили румыны, скоренько распихивая по тачкам награбленное добро.

— Вы что, собираетесь дезертировать? — спросил какой-то немец.

— Точно,— ответил ему какой-то румын,— вчера ночью третий корпус нашей армии решил дезертировать.

Немцы переглянулись: и что теперь делать? Стрелять? Или дезертировать вместе с румынами?

— И куда же вы теперь пойдете?

— На запад, по домам,— ответили румыны.

— Вы это хорошо обдумали?

— Убьем любого, кто помешает,— заявили румыны.

И большинство, в подтверждение этих слов, взялись за винтовки, а некоторые так даже и прицелились. Какое-то мгновение казалось, что сейчас завяжется перестрелка. И в это мгновение Райтер вышел из машины и, не обращая внимания на ощетинившихся друг на друга румынов и немцев, пошел к кресту и висящему на нем человеку. У того на лице запеклась кровь, словно ему сломали нос прикладами предыдущей ночью, оба глаза были подбиты до фиолетового цвета, а губы распухли, но даже так Ханс тут же узнал его. Это был генерал Энтреску, мужчина, который занимался любовью с баронессой фон Зумпе в карпатском замке, за которым они с Вилке следили из тайного прохода. Одежду с него сорвали лоскутами, должно быть, когда он еще не умер: Энтреску был совершенно гол, на нем оставили только сапоги для верховой езды. Пенис генерала, горделивый член, что, восстав, согласно расчетам их с Вилке, достигал тридцати сантиметров в длину, теперь лениво покачивал вечерний ветер. У подножия креста стояла коробка с фейерверками, которыми генерал Энтреску развлекал гостей. Порох, вероятно, подмок или сами фейерверки попортились: взрываясь, они лишь выпускали облачко синеватого дымка, который тут же ­поднимался в небо и развеивался. Один из немцев за спиной Райтера отпустил шутку по поводу мужского достоинства генерала Энтреску. Некоторые румыны засмеялись, и все, один быстрее другого, подошли к кресту, словно бы ведомые некой неожиданной магнетической силой.

Ружья уже ни в кого не целились, и солдаты держали их как садовые инструменты, подобно усталым крестьянам, шагающим вдоль края пропасти. Они знали, что русские вот-вот нагрянут, и боялись их, но никто не сумел воспротивиться желанию в последний раз подойти к кресту генерала Энтреску.

— Ну и какой он был? — спросил один немец, прекрасно зная, что ответ уже не имеет никакого значения.

— Да неплохой человек,— ответил какой-то румын.

Затем все погрузились в глубокие размышления, одни — свесив голову, а другие — глядя на генерала безумными глазами. Никому не пришло в голову спросить, как его убили. Возможно, поколотили, а потом повалили на землю и продолжили избивать. Дерево креста потемнело от крови, и потеки ее, темные как паук, доходили до желтой земли. Никому не пришло в голову попросить, чтобы его сняли.

— Другого такого нескоро найдете,— заметил один немец.

Румыны его не поняли. Райтер смотрел в лицо Энтреску: глаза у того были закрыты, но казалось, они широко распахнуты. Руки прибили к дереву большими серебристыми гвоздями. Загнали по три в каждую. Ноги приколотили толстыми гвоздями, которыми кузнецы приклепывают подковы. Слева от Райтера молоденький румын не старше пятнадцати лет, в форме не по размеру, молился. Ханс спросил, есть ли кто-нибудь еще в доме. Ему ответили, что нет, только они, что третий корпус, или то, что от него осталось, привезли три дня назад поездом на станцию Литаж, а генерал, вместо того, чтобы отыскать место побезопаснее на западе, решил наведаться в свой замок. Тот оказался пустым. Ни прислуги, ни животных, чтобы съесть. Генерал на два дня заперся у себя в комнате и отказывался выходить. Солдаты шатались по дому, а потом обнаружили винный погреб. И вышибли у него дверь. Несмотря на упреки некоторых офицеров, все напились. Той ночью дезертировала половина корпуса. А те, что остались — о, они остались по собственной воле, их никто не принуждал, они это сделали, потому что любили генерала Энтреску. Ну или вроде того. Некоторые пошли пограбить в соседние села и не вернулись. Другие кричали со двора генералу, чтобы тот опять принял на себя командование и решил, что делать. Но генерал продолжал сидеть у себя в комнате и никому не открывал дверь. Однажды ночью после пьянки солдаты вышибли дверь. Генерал Энтреску сидел в кресле, окруженный канделябрами, и перелистывал альбом с фотографиями. Тогда случилось то, что случилось. Поначалу Энтреску защищался, хлеща всех стеком для верховой езды. Но солдаты сошли с ума от голода и страха и убили его, а потом приколотили к кресту.

— Наверное, непросто было такой крест смастерить,— заметил Райтер.

— Мы его сколотили до того, как убили генерала,— сказал один из румын. — Не знаю, зачем, но мы его сколотили еще до того, как начали пить.

Потом румыны снова принялись за погрузку добычи, а некоторые немцы им помогли, а другие решили прогуляться до дома, вдруг там чего осталось выпить в погребах, и распятый снова остался в одиночестве. Прежде чем уйти, Райтер спросил их, знаком ли им такой Попеску, парнишка, который всегда сопровождал генерала и, похоже, был у него секретарем.