Чтение онлайн

— Это не твоя вина, Сейди. Ты не знала.

— Я знала, что с ним что-то не так. И все равно вышла. Думаю, главным образом потому, что этого очень хотели мои мать с отцом. Они еще не приехали, и я рада. Потому что я виню и их. Это ужасно, правда?

— Если уж ищешь, кого винить, запиши и меня. Я точно видел этот чертов «плимут», на котором он ездил, причем дважды, и, наверное, еще пару раз краем глаза.

— На этот счет ты не должен чувствовать себя виноватым. Детектив полиции штата и техасский рейнджер, которые брали у меня показания, сказали, что багажник «плимута» набит пластинами с номерными знаками. По их мнению, он, вероятно, крал их в гостиницах для автомобилистов. И у него нашли множество наклеек и… как они там называются…

— Переводные картинки. — Я думал о той, что обманула меня в «Кэндлвуде». «ВПЕРЕД, ТОРОПЫГИ». Я допустил ошибку, приняв постоянно попадавшийся мне на глаза красно-белый «плимут-фьюри» за еще одно проявление гармонизации прошлого. Мне бы следовало сообразить, что это не так. И я бы сообразил, если бы половину моего разума не занимали мысли о Далласе, Ли Освальде и Уокере. А если уж говорить о вине, часть ее лежала и на Деке. В конце концов, он видел этого человека, обратил внимание на глубокие впадины по сторонам лба.

Выброси из головы, подумал я. Это случилось. И ничего уже не изменишь.

Но если на то пошло, возможность второго захода оставалась.

— Джейк, полиция знает, что ты… не совсем тот, за кого себя выдаешь?

Я убрал волосы с правой стороны ее лица, где они остались длинными.

— На этот счет проблем нет.

Мы с Деком дали показания тем же полицейским, которые переговорили с Сейди до операции. Детектив полиции штата едко проехался по поводу людей, которые смотрят слишком много вестернов. Рейнджер его поддержал, а потом пожал нам руки, сказав: «На вашем месте я бы поступил точно так же».

— Дек перевел стрелки на себя, а я оказался как бы не при делах. Он не хочет, чтобы школьный совет начал возражать против твоего возвращения в школу в следующем году. Мне это кажется невероятным, но сам факт, что тебя порезал безумец, может послужить поводом для отказа в продлении трудового договора по причине твоей аморальности, и Дек думает, что будет лучше…

— Я не смогу вернуться. Не смогу предстать перед детьми в таком виде.

— Сейди, если бы ты знала, как много учеников приезжало сюда…

— Это приятно, это много значит, но именно они меня и пугают. Ты не понимаешь? Думаю, мне нипочем те, кто смеется и отпускает шутки. В Джорджии одна наша учительница была с заячьей губой, и я многому у нее научилась. Она знала, как справляться с детской жестокостью. Меня пугают другие. Те, кто желает добра. Сочувствие в глазах… взгляды в сторону. — Она глубоко вдохнула, потом взорвалась: — Опять же, я злюсь. Я знаю, что жизнь тяжела. Мне известно, что в глубине сердца все так думают, но почему она должна быть еще и такой жестокой? Почему она должна кусаться?

Я обнял ее. Оставшаяся невредимой сторона лица горела и пульсировала.

— Я не знаю, милая.

— Почему ни у кого нет второго шанса?

Я прижимал ее к себе. Когда дыхание выровнялось, уложил на кровать и тихонько поднялся, чтобы уйти. Она заговорила, не открывая глаз:

— Ты говорил мне, что в среду должен увидеть что-то важное. Ты же не хотел лицезреть, как Джонни Клейтон перерезает себе горло?

— Не хотел.

— Так ты не увидел?

Я уже собрался солгать, но не стал.

— Нет.

Тут ее глаза открылись, с огромным трудом, и я понимал, что долго им не продержаться.

— У тебя будет второй шанс?

— Не знаю. Это не имеет значения.

Я покривил душой. Потому что это будет иметь значение для жены и детей Джона Кеннеди, для его братьев, возможно, для Мартина Лютера Кинга и почти наверняка — для десятков тысяч молодых американцев, сейчас учеников старших классов, которым предстояло, если ничто не изменит курса истории, надеть военную форму, улететь на другую сторону света, раздвинуть свои ягодицы и сесть на большой зеленый дилдо, именуемый Вьетнамом.

Сейди закрыла глаза. Я вышел из палаты.

Спустившись на лифте в вестибюль, я не увидел никого из нынешних учеников ДОСШ, зато наткнулся на пару выпускников. Майк Кослоу и Бобби Джил Оллнат сидели на жестких пластмассовых стульях с нераскрытыми журналами на коленях. Майк вскочил и пожал мне руку. Бобби Джил обняла меня.

— Насколько все плохо? — спросила она. — Я хочу сказать… — она прошлась кончиками пальцев по своему практически исчезнувшему шраму, — это можно поправить?

— Не знаю.

— Вы не спрашивали доктора Эллертона? — вмешался Майк.

Эллертон, лучший пластический хирург центрального Техаса, оперировал Бобби Джил, и результат говорил сам за себя.

— Он в больнице после обеда, осматривает пациентов. Дек, миз Элли и я должны встретиться с ним через… — я посмотрел на часы, — двадцать минут. Вы тоже хотите пойти?

— Пожалуйста. — Бобби Джил смотрела на меня. — Я знаю, что он ей все исправит. Он гений.

— Тогда пойдемте. Посмотрим, что сможет сделать гений.

Майк, должно быть, расшифровал выражение моего лица, потому что сжал мне руку.

— Может, все не так плохо, как вы думаете, мистер А.

Все оказалось гораздо хуже.

Эллертон передавал нам фотографии — четкие, черно-белые, глянцевые, напомнившие мне о Виджи и Диане Эрбас [148] . Бобби Джил ахнула и отвернулась. Дек охнул, словно пропустил удар. Миз Элли стоически просмотрела фотографии, но лицо ее побледнело как полотно, за исключением двух пламеневших пятен румян.